Сергей Сергеевич Каринский (enzel) wrote,
Сергей Сергеевич Каринский
enzel

Categories:
С.И.ГРИГОРЬЯНЦ об И.С.ГЛАЗУНОВЕ

В дополнение к довольно содержательной беседе С.Григорьянца и Ю.Кублановского на «Свободе» (см.: https://www.svoboda.org/a/28606723.html) - отрывок из книги С.Григорьянца Полвека советской перестройки, где речь идёт о начале проекта "Глазунов".



Но особенно забавной и характерной для круга Шелепина была история художника Ильи Глазунова, ставшего своим человеком и для ЦК ВЛКСМ, и для КГБ.

О поразительном взлете русской культуры, возвращении советским людям многого лучшего из «серебряного века» России и рождении нового первоклассного искусства в самых разных областях мы уже писали. Это был результат напряженных усилий тысяч старых, чудом уцелевших, и молодых, появившихся с первоклассными задатками, русских художников, прозаиков, поэтов и критиков, актеров и музыкантов, то есть того истончившегося, но еще живого слоя, который и принято называть русской интеллигенцией. Почти всегда они были чужды, скорее даже осторожно враждебны, советскому строю, далеки от партийно-государственных структур, но либеральная политика скрытная у Суслова и более откровенная у очень близкой к Хрущеву министра культуры СССР Екатерины Фурцевой, которая многое не просто поддерживала, но даже «пробивала» через партийные органы, не только дала им возможность достаточно открытого и почти безбоязненного существования, но впервые за годы существования советской власти на первое место поставила художественный талант, профессионализм в любой области, а уж потом настаивала (впрочем, тоже довольно настойчиво) на пропаганде советских идеалов и если уж не сталинских догм, то наскоро смонтированных «ленинских заветов».

Но среда Шелепина и ЦК ВЛКСМ состояла из людей, которые были профессионалами лишь в пропаганде «марксизма-ленинизма» и партийных интригах.

Поэтому их наиболее известный проект в области культуры, хотя и уцелел до сих пор, как и «никодимовщина», но имел такое же отдаленное отношение к русскому искусству, как митрополит Никодим к подлинному православию. Старая интеллигенция по своим идеологическим качествам и недостаточной покладистости для контролируемых Шелепиным структур казалась все же неподходящей и трудно управляемой, а те, кто стали вполне советскими, за долгие годы приспособленчества и унижений были донельзя скомпрометированы в глазах общества и в России, и за рубежом. Итак, для того грандиозного действа, которого хотелось Шелепину и которое бы бесспорно свидетельствовало об обновлении и русской культуры, и общественной жизни, нужен был кто-то новый.


А.Н.Шелепин

Был выбран молодой художник Илья Глазунов, у которого были серьезные проблемы с МВД и КГБ (поскольку речь шла о «валютных» ценностях), связанные с незаконной торговлей иконами, которые он с приятелем привозил в Москву из разоренных северных храмов, а иногда даже насильно отбирал у стариков и старух в северных деревнях. В результате Глазунов был вполне управляем. И в свои руки дело взял ЦК ВЛКСМ. Илья Глазунов сам замечательно откровенно рассказывает эту историю. У него, якобы случайно, появился влиятельный знакомый из руководства ВЛКСМ, который через некоторое время решил начать помогать молодому художнику. Это был довольно точный выбор, более точный, чем Александр Шилов, с которым у ЦК ВЛКСМ тоже установились тесные отношения. Но дело в том, что с социальной точки зрения картины Глазунова были необычайно привлекательны. Глазунов иллюстрировал еще почти запрещенного Достоевского, другие его картины прямо отсылали к произведениям почти столь же полупризнанных художников «Мира искусства» – Николая Рериха, Бориса Кустодиева, к святой Руси Михаила Нестерова, церковной живописи Виктора Васнецова. Наконец, и в современных сюжетах его картин героинями были не дебелые колхозницы на фоне трактора, а измученные и нищие крестьянские бабы.


При всех этих замечательных и бесспорно выигрышных обстоятельствах была одна очень существенная и трудно разрешимая проблема. Глазунов сам пишет, что в так и не законченной им Академии художеств за рисунок у него была тройка. То есть он попросту не был профессионалом. Если проза и литературная критика «Нового мира» были самого высокого качества, так же как фильмы Чухрая, музыка Шостаковича и спектакли Товстоногова, которые были гордостью русской культуры того времени, то о живописи Глазунова этого сказать нельзя было никак. Но здесь было особое и очень грустное обстоятельство — именно восприятие, способность к постижению живописной культуры была утрачена народами Советского Союза почти полностью. Дело в том, что живопись, в отличие от музыки или литературы, кино, даже театра, где спектакли не один раз повторяются — не тиражируется. Картина существует в единственном экземпляре. Ее репродукция — это пересказ «Евгения Онегина» своими словами, а не переиздание поэмы. Восприятие живописной формы, художественного образа, как правило, результат большого опыта, изощренного вкуса или хороших профессиональных навыков, в редчайших случаях — большого природного таланта. При чудовищной нищете советского населения, которое и думать не могло ни о каких произведениях искусства в собственном доме, в своей жизни, при сократившемся до самого минимума количестве музеев и убогости экспозиций в большинстве из них, уничтожении православных храмов с их высокой византийской традицией убранства, у советских людей (кроме профессионалов и мельчайшей горстки уцелевших любителей) совершенно утратилась способность оценки художественного достоинства живописи. Зато интерес к «социальному звучанию» заметно возрастал, и ЦК ВЛКСМ и КГБ в рамках «плана Шелепина» в меру своих возможностей, возможно, даже не вполне понимая положение вещей, а скорее будучи вполне равнодушными к искусству, стали «раскручивать» свою звезду художественной и общественной жизни.


С.В.Михалков

Устроить выставку Глазунова ни в одном из залов Союза художников было невозможно — художественная беспомощность была неоспорима и ни одна комиссия выставку не пропускала. Тогда широкомасштабная выставка Глазунова была организована в Центральном доме работников искусств, не подчинявшемся союзу художников. Художественные спекуляции вызвали в советской Москве небывалый восторг. Сотни людей постоянно толпились на выставке, слухи о ней расходились по всему Советскому Союзу. Можно было бы думать, что создание этого общественного ажиотажа было случайным эффектом, что помогавшие Глазунову люди просто сами ничего не понимали — не видели живописи. Но Глазунов упоминает, что его покровители были не только в ЦК ВЛКСМ, но и постоянно работавшая с КГБ семья Михалковых (и Сергей Владимирович и Андрон). А в этой семье были два крупных русских художника — Суриков и Кончаловский, так что они-то выросли с живописью и ее понимали. Помощь Глазунову с их стороны была чистейшим цинизмом. «Раскручивать» Глазунова с их стороны было очень интересно, но довольно трудно. Дать ему государственные заказы было невозможно, поскольку ни один художественный совет, состоящий из готовых писать портреты Сталина, но все-таки профессиональных художников, не пропустил бы его работы. Зато зарубежные визы и доступ к лидерам «освобожденных народов Азии и Африки» вполне были в руках Управления «Д». Глазунов пишет портреты Индиры Ганди и множества других послушных азиатских лидеров.



Глазунов сам описывает смешную историю со своими портретами актеров гастролировавшего в Москве миланского театра, которым понятно кем он был представлен:

– Фурцева с первой фразы сорвалась на крик: «Кто вам дал право, Глазунов, заниматься саморекламой и лезть к ведущим артистам «Ла Скала» со своими рисунками?» – Я ответил: «Они ко мне обратились. И вроде бы остались довольны работой». Но мадам было уже не удержать: «Вот как! А у наших экспертов, чьим оценкам я целиком и полностью доверяю, иное мнение. Вы, Глазунов, уши словно пельмени рисуете!» Я смотрел на Фурцеву с холодной ненавистью, из последних сил стараясь не сказать в лицо все, что думаю и о ней, и об ее советчиках. Особенно обидно было за Верейского, порядочного человека и хорошего художника, рекомендовавшего, к слову, меня в союз. В тех обстоятельствах он не мог встать на мою сторону, поддержать даже морально… Накричавшись вволю, Фурцева завершила публичную выволочку словами: “Забирайте свою мазню. Хотела помочь вам, Глазунов, но чем закончилась выставка в Манеже? Пришлось закрыть ее. Лишь вы шагаете в ногу со временем, остальные советские художники идут неправильно! Так, по-вашему?”.


Caterina Furiosa

Фурцева упоминает триумф Глазунова выставку, которую (тоже вынуждено) было в 1964 году устроить в не подконтрольном Союзу художников Манеже Министерство культуры. Это была сенсация, какой не знал художественный мир России, может быть, за всю свою историю. Очереди были в эти пять дней, до ее закрытия, бесконечно длиннее чем на выставку отправляемой в Германию Дрезденской галереи. Да и вообще-то музей Изобразительных искусств был где-то на Волхонке, а это — Манеж, рядом с Кремлем. ЦК ВЛКСМ внесло заметный вклад в оживление художественной жизни столицы. Глазунов и дальше ездил во все страны, куда его посылали, знакомился со всеми, на кого ему указывали.

Выставка оказалась настолько скандальной, вызвала не только восторг безграмотной публики, но и возмущение Союза художников, что Семичастному приходится в июне 1964 года писать оправдательное и «осуждающее» Глазунова письмо в ЦК КПСС (напомню, что это еще и «документ прикрытия» КГБ СССР):

«Как известно, выставка проводилась, минуя Московское отделение Союза художников, которое рассматривает работы И. Глазунова не отвечающими современным идейно-художественным требованиям.

Используя недозволенные приемы саморекламы, Глазунов способствовал созданию обстановки определенной нервозности и ажиотажа на выставке. Несмотря на то что отдел изобразительных искусств разрешил отпечатать лишь 300 экземпляров афиши, Глазунов добился в типографии „Красное знамя“ изготовления 1500 экземпляров, которые вместе со своими почитателями сам расклеивал в городе. В разговоре с иностранцами Глазунов похвалялся, как в этих целях он разбивал Москву на квадраты, обращая особое внимание на места, где живут знакомые иностранцы. Некоторых иностранцев Глазунов оповестил заранее и пригласил их посетить выставку вместе с родственниками и близкими.

В день открытия выставки, когда были сняты с экспозиции две картины, Глазунов заявил, что „забрали лучшие экземпляры“. Среди части посетителей выставки распространен слух, что Глазунов является „мучеником“, „борцом за правду“, которого не признают в МОСХе. Этому способствовало поведение самого Глазунова на выставке, который нередко обращался к зрителям с жалобой, что он-де влачит жалкое материальное существование, что его не признают…»  [Л.Млечин. КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы].


В.Е.Семичастный

На первый взгляд кажется, что Глазунов не имеет никакого отношения к КГБ, что выезд из СССР и контакты с иностранцами в СССР вполне свободны. Но Андропов откровеннее Семичастного, ему жаль терять такой ценный «кадр» даже и после разгрома «плана Шелепина». Теперь уже Андропов покровительствует такому ценному приобретению. Леонид Млечин цитирует его записку в ЦК КПСС:

«С 1957 года в Москве работает художник Глазунов И.С, по-разному зарекомендовавший себя в различных слоях творческой общественности. С одной стороны, вокруг Глазунова сложился круг лиц, который его поддерживает, видя в нем одаренного художника, с другой, его считают абсолютной бездарностью, человеком, возрождающим мещанский вкус в изобразительном искусстве.

Вместе с тем Глазунов на протяжении многих лет регулярно приглашается на Запад видными общественными и государственными деятелями, которые заказывают ему свои портреты. Слава Глазунова как портретиста достаточно велика.

Он рисовал президента Финляндии Кекконена, королей Швеции и Лаоса, Индиру Ганди, Альенде, Корвалана и многих других. В ряде государств прошли его выставки, о которых были положительные отзывы зарубежной прессы. По поручению советских организаций (каких? – С. Г.) он выезжал во Вьетнам и Чили. Сделанный там цикл картин демонстрировался на специальных выставках. Такое положение Глазунова, когда его охотно поддерживают за границей и настороженно принимают в среде советских художников, создает определенные трудности (для КГБ — С.Г.) в формировании его как художника и, что еще сложнее, его мировоззрения.

Глазунов — человек без достаточно четкой политической позиции, есть, безусловно, изъяны и в его творчестве. Чаще всего он выступает как русофил, нередко скатываясь к откровенно антисемитским настроениям. Сумбурность его политических взглядов иногда не только настораживает, но и отталкивает. Его дерзкий характер, элементы зазнайства также не способствуют установлению нормальных отношений в творческой среде.

Однако отталкивать Глазунова в силу этого вряд ли целесообразно. Демонстративное непризнание его Союзом художников углубляет в Глазунове отрицательное и может привести к нежелательным последствиям (ох, как опасно — С.Г.), если иметь в виду, что представители Запада не только его рекламируют, но и пытаются влиять, в частности склоняя к выезду из Советского Союза.

В силу изложенного представляется необходимым внимательно рассмотреть обстановку вокруг этого художника. Может быть, было бы целесообразным привлечь его к какому-то общественному делу, в частности к созданию в Москве музея русской мебели, чего он и его окружение настойчиво добиваются».


Ю.В.Андропов

Все же тогда «музей мебели» для Ильи Глазунова ЦК создавать отказался, зато когда КГБ пришел к власти после 1991 года Глазунов получил целый особняк напротив Музея Изобразительных искусств под собственную галерею и теперь, как и церковные иерархи, слушает (и исполняет) советы Путина о том, что нужно «улучшить» в его картинах.

К несчастью, кроме общественно-политических игр во всем этом был и реальный, очень низкий художественный вкус самих советских руководителей. Вскоре в этом кругу появился другой художник такого же уровня Александр Шилов, который сто лет назад был бы третьестепенным копиистом работ старых мастеров для украшения загородных дворцов, а тут получил заказ на портреты Суслова, Микояна, других членов Политбюро, и это было прямым свидетельством измельчания эпохи: портреты и скульптуры Сталина, вынуждаемые страхом, а иногда и ощущением грандиозности тирании, создавали зачастую первоклассные мастера: Сергей Меркуров, Василий Шухаев, Сергей Луппов, Дмитрий Налбандян.

В этом наиболее наглядном примере уж никак нельзя было сказать, что это спонтанное, случайное движение снизу, результат растущей художественной культуры населения, восстановления утраченного за годы советской власти наследия и реальных перемен в общественном климате Советского Союза. - http://grigoryants.ru/sovremennaya-diskussiya/shelepin-2/




И что на подобном монументальном фоне какой-то там жежешный негритёнок с наркотиками и матом...

Tags: история, культура, совкология, совтапо, сто лет совку
Subscribe

  • (no subject)

    ОРУДИЕ АПОКАЛИПСИСА Прочитал, не без усилия, внушительный опус немецкого историка Эвы И. Фляйшхауэр (1942) Русская революция: Ленин и Людендорф…

  • (no subject)

    ЗУРОВ И БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ Прочитал в начале года два романа Л.Ф.Зурова (1902-1971), Древний путь и Поле. Зуров, без сомнения, очень талантливый…

  • (no subject)

    УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ (архивные разыскания - 18) Хотя в начале лета я подвел итог моим архивным поискам, не рассчитывая уже пополнить свой улов…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments

  • (no subject)

    ОРУДИЕ АПОКАЛИПСИСА Прочитал, не без усилия, внушительный опус немецкого историка Эвы И. Фляйшхауэр (1942) Русская революция: Ленин и Людендорф…

  • (no subject)

    ЗУРОВ И БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ Прочитал в начале года два романа Л.Ф.Зурова (1902-1971), Древний путь и Поле. Зуров, без сомнения, очень талантливый…

  • (no subject)

    УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ (архивные разыскания - 18) Хотя в начале лета я подвел итог моим архивным поискам, не рассчитывая уже пополнить свой улов…